Действующие лица

Сенатор Аполлон Аполлонович Аблеухов

Сенатор Победоносцев (1905)
Сенатор Победоносцев (1905)
(нажмите, чтобы увеличить)

Эта малоизвестная карикатура изображает Победоносцева , на котором основан персонаж Аполлона Аполлоновича, со странными человекоподобными бабочками, словно вылетающими у него из головы. Сенатор, связанный с «мозговой игрой», главным тропом романа, порождает образы из своей головы, как Зевс: «черепная коробка его становилася чревом мысленных образов [теософских мыслеформ], воплощавшихся тотчас же в этот призрачный мир […] Аполлон Алоллонович был в известном смысле как Зевс: едва из его головы родилась вооруженная узелком Незнакомец-Паллада [Дудкин известен как Незнакомец; Паллада — богиня Афина], как полезла оттуда другая, такая же точно Паллада. Палладою этою был сенаторский дом». Иными словами, мозговая игра порождает Дудкина, и как повествователь нам сообщает, эту особенность сенатора он разделяет: «Аполлон Аполлонович соткан из нашего мозга». Мозговая игра также порождает повествование: как очевидный глава Петербугской тайной полиции, сенатор связан с темой надзора, объект которого — террористический заговор.

Как предполагает имя сенатора, он связан с Аполлоном и ницшеанским аполлоническим началом порядка и рациональности, которое подрывается в ходе действия романа стихийным дионисийским началом. Его любовь к порядку связана с геометрией: «Более всего он любил прямолинейный [Невский] проспект […] Мокрый, скользкий проспект: там дома сливалися кубами в планомерный, пятиэтажный ряд […] После линии всех симметричностей успокаивала его фигура — квадрат. Он, бывало, подолгу предавался бездумному созерцанию: пирамид, треугольников, параллелепипедов, кубов, трапеций». Но в конце «Петербурга» сказано, что он не бог Аполлон, а петербугский чиновник, рассылающий бессмысленные бюрократические циркуляры.

Аполлоно Аполлонович как вампир

Анонимный автор. Аполлон Аполлонович как вампир.
Анонимный автор.
Аполлон Аполлонович как вампир.
(нажмите, чтобы увеличить)

поллон Аполлонович, представитель правящей элиты в романе, ненавидит острова как локус рабочего класса и источник зловещего революционного заговора. Он сравнивает его с непослушным людским роем. Эта неприязнь взаимна. Дудкин, живущий на Васильевском острове, представляет Аполлона Аполлоновича так: «оттуда вставал Петербург в волне облаков; и парили там здания; там над зданиями, казалось, парил кто-то злобный и тёмный, чьё дыхание крепко обковывало льдом гранитов и камней некогда зелёные и кудрявые острова; кто-то тёмный, грозный, холодный оттуда, из воющего хаоса, уставился каменным взглядом, бил в сумасшедшем парении нетопыриными крыльями; и хлестал ответственным словом островную бедноту, выдаваясь в тумане: черепом и ушами; так недавно был кто-то изображён на обложке журнальчика.»

Как часто происходит в этом романе, мы видим, как рассказ легко переходит из реальности (Дудкин идёт с бомбой-узелком) в фантасмагорию. Здесь этот переход выделен пунктуацией, но часто этого не делается, с никак не обозначенным перетеканием «реальности» в фантазию.

Андрей Белый. Сенатор Аблеухов.
Андрей Белый. Сенатор Аблеухов.
(нажмите, чтобы увеличить)

Эта карикатура 1905 г. на Победоносцева, приведённая выше, кажется и послужила моделью для Дудкинской фантазии. Весьма вероятно, что изображение появилось в одном из сатирических журналов. Череп и нелепые зелёные уши Аполлона Аполлоновича часто повторяются в связи с его изображением.

Вот сенатор Аблеухов на рисунке Белого.

Эдвард Мунк. Крик (1895). Андрей Белый. Николай Аполлонович.
Эдвард Мунк. Крик (1895).
Андрей Белый. Николай Аполлонович.
(нажмите, чтобы увеличить)

Николай Аполлнонович и тревога

Справа — рисунок Белого, изображающий охваченного тревогой Николая Аполлоновича; слева от него — знаменитый протоэкспрессионистский «Крик» Эдварда Мунка (1895) в варианте чёрно-белой гравюры. Хотя рот Николая Аполлоновича, часто упоминающийся с эпитетом «оскаленный», и закрыт, волнообразный контур его тела (часто он принимает такую форму в романе) и жирные штрихи карандаша на заднем плане обладают поразительным сходством с этой литографией. Более того, отображение Белым состояния тревоги в фигуре Николая напоминает экспрессионистский стиль Мунка.

Николая мучит тревога, потому что он согласился убить отца. Однако после одной из своих патрицидных фантазий, в которой тело отца разрывается на части, вместо раскаяния он чувствует глубокое презрение к себе и прослеживает это презрение до собственного рождения, лежащего в основе его тревоги. Он вспоминает: «Холод запал ещё с детства, когда его, Коленьку, называли не Коленькой, а — отцовским отродьем! Ему стало стыдно. После смысл слова "отродье" ему открылся вполне (чрез наблюдение над позорными замашками из жизни домашних животных), и, помнится, — Коленька плакал; свой позор порождения перенёс он и на виновника своего позора: на отца».

Андрей Белый. Черт и Липпанченко.
Андрей Белый. Черт и Липпанченко. (нажмите, чтобы увеличить)

«Петербург» пронизан тревогой, а также чувствами презрения и отвращения. Самый отвратительный персонаж в нём — двойной агент Липпанченко, руководитель заговора против Аполлона Аполлоновича, также работающий на полицию. Он — главная причина глубокого страха Дудкина, особенно ясно проявляющегося в его галлюцинациях; онтологически Липпанченко лишил Дудкина смысла революции и веры в неё. Когда Дудкин впервые встретился с ним в ресторанчике на Миллионной, ему показалось, что «некая гадкая слизь, проникая за воротничок, потекла по его позвоночнику». В конце он убивает Липпанченко — так сказать, забивает его. Разрезается так белая безволосая кожа холодного поросёнка под хреном» — это нарративное сравнение вызывает ощущение омерзительной съедобности тела Липпанченко. Это сравнение сначала появляется в одной из патрицидных фантазий Николая Аполоновича. В последний раз мы видим уже сумасшедшего Дудкина, верхом на трупе Липпанченко, и с простёртой подобно Медному Всаднику рукой.

На рисунке, названном Белым «Дьявол и Липпанченко» дьявол-заговорщик сидит слева.

Образ Липпанченко основан на личности знаменитого двойного агента Евно Азефа, руководившего убийством Вячеслава фон Плеве, послужившего подтекстом заговора в «Петербурге».

Николай Аполлонович Аблеухов в красном

Андрей Белый. Красное домино.
Андрей Белый. Красное домино.
(нажмите, чтобы увеличить)

Рисунок Белого, изображающий Николая в красном домино в окружении двух зловещих фигур в чёрном символизирует страх. На бале-маскараде, где присутствует большинство персонажей романа, включая сенатора, Аполлон Аполлонович интерпретирует красный костюм сына как символ революции — которым он безусловно является. Но красное домино также играет определённую роль в одержимом преследовании Николаем Софьи Петровны, глупой и похожей на куклу жене друга, которое является пародийной версией восторженной влюблённости самого Белого в жену Блока Любовь Дмитриевну. Созданная Софьей Петровной идентичность — японская (она часто носит кимоно и украшает квартиру в японском стиле ), в то время как Николай дома носит бухарский халат и татарские туфельки, и «ермолка украшает его восточную гостиную комнату. Обстановка его комнаты резко контрастирует с пространством отца: Личные пространства Николая и его отца резко контрастируют: : каждый предмет в комнатах сенатора обозначен буквой и географическим направлением, например «полка-бе — северо-запад».

Андрей Белый. Медитативный рисунок.
Андрей Белый. Медитативный рисунок.
(нажмите, чтобы увеличить)

Петербург изобилует красным и багровым — это не только цвет костюма Николая, то также шаров, пятен, крови и революции. Городские закаты окрашивают мосты, Зимний дворец в багровый цвет и освещают иглу Адмиралтейства. : «... издалека-далека, сверкали слепительно: золотая игла, облака, луч багровый заката». В эпилоге романа Николай Аполлонович нахтдится в Египте, он сидит на песке перед «громадной трухлявой головой» Сфинкса: «Пламень солнца стремителен: багровеет в глазах». Мы читаем, что он «провалился в Египте» и что для него «вся культура, — как эта трухлявая голова» Сфинкса. Сам Белый ездил в Египет и Тунис в 1911 г. Медитативный рисунок, приведённый выше, хотя и не является прямой отсылкой к эпилогу, вероятно отображает его опыт в Северной Африке.